Республикалық қоғамдық-медициналық апталық газеті

ЗАПИСКИ ЮННОГО ВРАЧА


1 марта 2014, 12:25 | 930 просмотров



Продолжаем публикацию рассказов М.Булгакова из серии рассказов «Записки юного врача». А так же известные цитаты писателя из «За-писки юного врача. Морфий»:

Счастье как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь.

***

У морфиниста есть одно счастье, которое у него никто не может отнять, - способность проводить жизнь в полном одиночестве. А одиночество - это важные, значительные мысли, это созерцание, спо¬койствие, мудрость...

***

Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество!

***

...Ну, а если привезут женщину и у нее непра¬вильные роды? Или, предположим, больного, а у него ущемленная грыжа? Что я буду делать? Посоветуй¬те, будьте добры. Сорок восемь дней тому назад я кончил факультет с отличием, но отличие само по себе, а грыжа сама по себе. Один раз я видел, как профессор делал операцию ущемленной грыжи. Он делал, а я сидел в амфитеатре. И только...

***

Дождь льет пеленою и скрывает от меня мир.

И пусть скроет его от меня.

Он не нужен мне, как и я никому не нужен в мире.

***

Давно уже отмечено умными людьми, что счастье - как здоровье: когда оно налицо, его не за¬мечаешь. Но когда пройдут годы - как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!

***

Я живу в полном одиночестве. Зато у меня есть широкое поле для размышлений. И я раз¬мышляю...

***

Ах, я убедился в том, что здесь сифилис тем и был страшен, что он не был страшен.

***

У нас, знаете ли, вся жизнь из анекдотов состоит...

***

Нет. Никогда, даже засыпая, не буду горделиво бормотать о том, что меня ничем не удивишь. Нет. И год прошел, пройдет другой год и будет столь же богат сюрпризами, как и первый... Значит, нужно покорно учиться.

***

...рядом стояла спутница раздражительной бессонницы, с щетиной окурков, пепельница.

ПОЛОТЕНЦЕ С ПЕТУХОМ

(Продолжение. Начало в №7.)

Засим мы обошли пустые палаты, и я убедился, что в них свободно можно разместить сорок человек.

- У Леопольда Леопольдовича иногда и пятьдесят лежало, - утешал меня

Демьян Лукич, а Анна Николаевна, женщина в короне поседевших волос, к чему-то сказала:

- Вы, доктор, так моложавы, так моложалы... Прямо удивительно. Вы на студента похожи.

"Фу ты, черт, - подумал я, - как сговорились, честное слово!"

И проворчал сквозь зубы, сухо:

- Гм... нет, я... то есть я... да, моложав...

Затем мы спустились в аптеку, и сразу я увидел, что в ней не было только птичьего молока. В темноватых двух комнатах крепко пахло травами, и на полках стояло все что угодно. Были даже патентованные заграничные средства, и нужно ли добавлять, что я никогда не слыхал о них ничего.

- Леопольд Леопольдович выписал, - с гордостью доложила Пелагея

Ивановна.

"Прямо гениальный человек был этот Леопольд", - подумал я и проникся уважением к таин¬ственному, покинувшему тихое Мурье, Леопольду.

Человеку, кроме огня, нужно еще освоиться. Петух был давно мною съеден, сенник для меня набит Егорычем, покрыт простыней, горела лампа в кабинете в моей резиденции. Я сидел и, как зачарованный, глядел на третье достижение легендарного Леопольда: шкаф был битком набит книгами. Одних руководств по хирургии на русском и немецком языках я насчитал бегло около тридцати томов.

А терапия! Накожные чудные атласы!

Надвигался вечер, и я осваивался.

"Я ни в чем не виноват, - думал я упорно и мучительно, - у меня есть дом, я имею пятнадцать пятерок. Я же предупреждал еще в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они улыбались и говорили: "освоитесь". Вот тебе и освоитесь. А если грыжу привезут? Объясните, как я с ней освоюсь? И в особенности, каково будет себя чувствовать больной с грыжей у меня под руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по позвоночнику)...

А гнойный аппендицит? Га! А дифтерийный круп у деревенских ребят? Когда трахеотомия показала? Да и без трахеотомии будет мне не очень хорошо... А... а... роды! Роды-то забыл! Не¬правильные положения. Что ж я буду делать? А?

Какой я легкомысленный человек! Нужно было отказаться от этого участка.

Нужно было. Достали бы себе какого-нибудь Леопольда".

В тоске и сумерках я прошелся по кабинету. Когда поравнялся с лампой, уважал, как в без¬граничной тьме полей мелькнул мой бледный лик рядом с огоньками лампы в окне.

"Я похож на Лжедмитрия", - вдруг глупо подумал я и опять уселся за стол.

Часа два в одиночестве я мучил себя и домучил до тех пор, что уж больше мои нервы не выдерживали созданных мною страхов. Тут я начал успокаиваться и даже создавать некоторые планы.

Так-с... Прием, они говорят, сейчас ничтожный. В деревнях мнут лен, бездорожье... "Тут тебе грыжу и привезут, - бухнул суровый голос в мозгу, - потому что по бездорожью человек с насморком (нетрудная болезнь) не поедет, а грыжу притащат, будь покоен, дорогой коллега доктор".

Голос был неглуп, не правда ли? Я вздрогнул.

"Молчи, - сказал я голосу, - не обязательно грыжа. Что за неврастения? Взялся за гуж, не гово¬ри, что не дюж". "Назвался груздем, полезай в кузов", - ехидно отозвался голос.

Так-с... со справочником я расставаться не буду... Если что выписать, можно, пока руки мо¬ешь, обдумать. Справочник будет раскрытым лежать прямо на книге для записей больных. Буду выписывать полезные, но нетрудные рецепты.

Ну, например, natrii salicilici 0,5 по одному порошку три раза в день...

"Соду можно выписать!" - явно издеваясь, отозвался мой внутренний

собеседник.

При чем тут сода? Я и ипекакуанку выпишу инфузум... на 180. Или на двести. Позвольте.

И тут же, хотя никто не требовал от меня в одиночестве у лампы ипекакуанки, я мало¬душно перелистал рецептурный справочник, проверил ипекакуанку, а попутно прочитал маши¬нально и о том, что существует на свете какой-то "инсипин" он не кто иной, как "сульфат эфира хининдигликолевой кислоты"... Оказывается, вкуса хинина не имеет! Но зачем он? И как его выписать? Он что - порошок? Черт его возьми!

"Инсипин инсипином, а как же все-таки с грыжей будет?" - упорно приставал страх в вале голоса.

"В ванну посажу, - остервенело защищался я, - в ванну. И попробую вправить"

"Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны! Ущемленная, - демонским голосом пел страх. - Резать надо"

Тут я сдался и чуть не заллакал. И моление тьме за окном послал: все, что угодно, только не ущемленную грыжу.

А усталость напевала:

"Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром будет видно. Успокойся, юный неврастеник. Гляди - тьма за окнами покойна, спят стынущие поля, нет никакой грыжи. А утром будет видно. Освоишься... спи... Брось атлас... Все равно ни пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо..."

Как он влетел, я даже не сообразил. Помнится, болт на двери загремел, Аксинья что-то писк¬нула. Да еще за окнами проскрипела телега. Он без шапки, в расстегнутом полушубке, со сва¬лявшейся бородкой, с безумными глазами. Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в пол. Это мне.

"Я пропал", - тоскливо подумал я.

- Что вы, что вы, что вы! - забормотал я и потянул за серый рукав.

Лицо его перекосило, и он, захлебываясь, стал бормотать в ответ прыгающие слова: - Господин доктор... господин... единственная, единственн... единственная! - выкрикнул он вдруг по-юношески звонко, так что дрогнул ламповый абажур. - Ах ты, господи... Ах... - Он в тоске заломил руки и опять забухал лбом в половицы, как будто хотел разбить его. - За что? За что наказанье?.. Чем прогневали?

- Что? Что случилось?! - выкрикнул я, чувствуя, что у меня холодеет лицо.

Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:

- Господин доктор... что хотите... денег дам... денег берите, какие хотите. Какие хотите. Про¬дукты будем доставлять... только чтоб не померла.

Только чтоб не померла. Калекой останется - пущай. Пущай - кричал он в потолок. Хватит прокормить, хватит.

Бледное лицо Аксиньи висело в черном квадрате двери. Тоска обвилась

вокруг моего сердца.

- Что?.. Что? говорите! - выкрикнул я болезненно.

Он стих и шепотом, как будто по секрету, сказал мне, и глаза его стали

бездонны:

- В мялку попала...

- В мялку... в мялку?.. - переспросил я - что это такое?

- Лен, лен мяли... господин доктор... - шепотом объяснила Аксинья, -

мялка-то... лен мнут...

"Вот начало. Вот. О, зачем я приехал!" подумал я.

- Кто?

- Дочка моя, - ответил он шепотом, а потом крикнул: - Помогите! - и

вновь повалился, и стриженые его в скобку волосы метнулись на его глаза.

Лампа "молния" с покривившимся жестяным абажуром горела жарко, двумя рогами. На операционном столе, на белой, свежепахнущей, клеенке я ее увидел, и грыжа померкла у меня в памяти.

Светлые, чуть рыжеватые волосы свешивались со стола сбившимся засохшим колтуном. Коса была гигантская, и конец ее касался пола. Ситцевая юбка была изорвана, и кровь на ней разного цвета - пятно бурое, пятно жирное, алое.

Свет "молнии" показался мне желтым и живым, а ее лицо бумажным, белым, нос заострен.

На белом лице у нее, как гипсовая, неподвижная, потухала действительно редкостная красо¬та. Не всегда, не часто встретишь такое лицо.

В операционной секунд десять было полное молчание, но за закрытыми дверями слышно было, как глухо выкрикивал кто-то и бухал, все бухал головой.

"Обезумел, - думал я, - а сиделки, значит, его отпаивают... Почему такая красавица? Хотя у него правильные черты лица... Видно, мать была красивая... Он вдовец".

- Он вдовец? - машинально шепнул я.

- Вдовец, - тихо ответа Пелагея Ивановна.

Тут Демьян Лукич резким, как бы злобным движением от края до верху разорвал юбку и сразу ее обнажил. Я глянул, и то, что я увидал, превысило мои ожидания. Левой ноги, собственно, не было. Начиная от раздробленного колена, лежала кровавая рвань, красные мятые мышцы и остро во все стороны торчали белые раздавленные кости. Правая была переломлена в голени так, что обе кости концами выскочили наружу, пробив кожу. От этого ступня ее безжизненно, как бы отдельно, лежала, повернувшись набок.

- Да, - тихо молвил фельдшер и ничего больше не прибавил.

Тут я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной руке его не было. Лишь после нескольких секунд нашел я чуть заметную редкую волну. Она прошла... потом была пауза, во время которой я успел глянуть на синеющие крылья носа и белые губы... Хотел уже сказать: конец... по счастью, удержался... Опять прошла ниточкой волна.

ПРОДОЛЖЕНИЕ В СЛЕДУЮЩЕМ НОМЕРЕ